Дежурный
по контрольно-пропускному пункту
обязан:

-контролировать
правильность несения службы
своими помощниками...

Инструктаж наряда существует для того, чтобы познакомиться с теми оболтусами, которые следующие сутки будут выслушивать от тебя упрёки, ругательства и требования вытереть вот то грязное пятно на потолке. Среди моих оболтусов был один ефрейтор, по обрезаным сапогам и ослабленому ремню я угадал в нём "черпака". Двое остальных - совсем зелёные. Возможно, это их первый наряд.

После инструктажа мы направились на подвластную мне теперь территорию. Старый дежурный, прапорщик Газизов, встретил меня внушительным пузом и прожигающим взглядом.
- Ну чего, сержант, будешь меня дрючить или так примешь? - сурово спросил он, поигрывая штык-ножом.
- Газон, ты не в моём вкусе, но территорию я всё равно осмотрю, - сказал я и направил двух своих рядовых принимать наряд.
Ефрейтор с интересом наблюдал за нашей небольшой перепалкой.
- О, Петров! - обрадовался прапор. - Опять в наряд? А я думал тебя больше не допустят...
Я насторожился и, на всякий случай, уточнил:
- А чего с ним не так?
Прапор хитро улыбнулся и похлопал меня по плечу:
- Да всё с ним так. Весёлый он слишком.

Первые два часа наряда пролетели быстро. Офицеры расходились домой, каждый жал мне руку при выходе. Дневальные отдавали воинское приветствие. Всё шло как положено. В комнате для посещений уже сидели три мамашки с огромными баулами снеди в ожидании своих сыновей. Время близилось к ужину.
- Петров, вставай на тумбочку! Грицкевич, сгоняй в столовую, узнай, чем кормят, - приказал я и углубился в изучение книжки, оставленной Газоном после наряда.
Петров стоял прямо передо мной, за небольшим окошком, и смотрел по сторонам. Через пару минут со столовой прилетел абсолютно зелёный Грицкевич и доложил:
- Товарищ сержант! Там опять какую-то блевоту дают и сухари с муравьями.
Петров испуганно посмотрел на меня и сказал фразу, с которой, собственно, и началось всё безумие, о котором я расскажу дальше:
- Товарищ гвардии сержант! Разрешите я тут поем?
- Ешь, ефрейтор. Но с тумбы не сходи, - ответил я, и снова углубился в чтение. Однако боковым зрением я увидел нечто, что заставило меня отложить книгу надолго. Петров показывал пантомиму.
Сперва он схватил невидимую сковороду и поставил её на несуществующую плиту. Затем, закатив рукава, открыл холодильник и достал оттуда два яйца. Клянусь, я даже поверил на секундочку, что этот чёртов ефрейтор действительно готовит яичницу. Он разбил два яйца по очереди о край сковородки, поболтал в ней венчиком, пару раз обжёгся, а главное - не забыл посолить! Увидев мои широко раскрытые от удивления глаза, он поинтересовался:
- А вам, товарищ сержант, приготовить? У меня правда только одно яйцо осталось, но я вам молочка в смесь добавлю - будет омлет!
Я был в шоке.
- Петров, т... твою мать, слезай с тумбы!!! - приказал я. - Замените его кто-нибудь!
Ефрейтор понуро слез с тумбы и, доедая яичницу, ушёл убирать территорию КПП.
Я немного оправился и продолжил читать бредовый рассказ про человека, которому после аварии неправильно вставили мозг в черепную коробку. В итоге, видеть он стал ушами, слышать носом, а глазами ощущать запахи. Внезапно, подобно герою рассказа, я  задницей ощутил приближающееся зло. Из-за двери, ведущей на территорию, раздался звонкий голос моего ефрейтора: "Освободите белых медведей! Хватит носить шубы из убитых сороконожек!" Лозунги сыпались из него один за другим, и я поспешил утихомирить буйного солдата, пока этот бред не услышал полковник Горяшин - самый главной половой орган нашей части после командира.
Я выбежал на территорию, и меня пробрал нервный смешок. Петров пристегнул себя ремнём к металлической решётке возле КПП и изображал из себя гринписовца и артистично сотрясал руками воздух,убеждая всех встать на защиту вымирающих прямоходящих черепах и морских краснозадых кроликов.
За этой картиной наблюдало как минимум десять лоботрясов всех призывов и камера видеонаблюдения, любезно поставленная нашей службой безопасности.
- Петров!!! Бл... блин ты зелёный! - Заорал я. - Отхерачивай себя от решётки и бегом полы драить в комнате отдыха!
Мой истеричный вопль прервал звонок телефона на КПП. Матерясь про себя, я вернулся и поднял трубку.
- Гвардии сержант Луш...
- Твою мать, сержант! - грубо прервал меня резкий и до ужаса неприятный мне голос. - Что у тебя там происходит?! Сниму с наряда к херям собачьим!
Голос этот, к моему ужасу, мог принадлежать только начштабу, который без прелюдий начал акт полового насилия с моей головой. Мне припомнили все мои прошлые косяки - пятиминутные опоздания на построение, неуставную обувь и даже абсолютно неарийскую внешность. Когда товарищ полковник закончил свою пламенную речь стандартной фразой: "Исправляйся, сержант, а то выебу!", у меня поседели волосы. От головы до жопы. Я знал, на ком выместить свою обиду.
- Петров! Ко мне, собака!
Ефрейтор, сам бледный от испуга, медленно приближался ко мне. В руках он тащил один из тех пакетов, которые приносили щедрые мамашки.
- Вот, товарищ сержант, тут курочка домашняя и кефирчик. У Голубкина стрельнул, к нему матушка приезжала.
Я грубо схватил мелкого ефрейтора за грудки и сквозь зубы прошипел:
- Ещё раз, собака такая, подставишь меня - я тебе эту курочку в очко засуну! И тебе ни Гринпис твой не поможет, ни Петросян с Дубовицкой!  Вали с глаз моих долой, чтоб я тебя не видел и не слышал!
- А причём тут Петросян? - обиженно спросил Петров.
- ВАЛИ!
Целый час я действительно не видел и не слышал Петрова. Он словно испарился. Поскольку я должен знать расположение своих дневальных, пришлось отправить на его поиски рядового Комарова - длинного тощего очкарика, молчаливого, но исполнительного.
Я уже не смог притронуться к книге, и открыл журнал приёма-сдачи дежурства:
"Над входом перегорела лампочка", "Тревожная кнопка работает самопроизвольно", "Ефрейтор Петров из 2го отделения делал вид, что катается на лошади, получил наряд вне очереди", "Ефрейтор Петров из 2го отделения громко изображал кавказский акцент и хлопал по заднице поварих, уходящих домой после смены, снят с наряда", "Петров читал стихи на немецком и подрисовывал усы на агитплакатах". Фамилия Петрова встречалась через каждую запись. Его снимали с одного наряда и оставляли на следующий, но он снова и снова вытворял фокусы, выводя из себя всю дежурную смену.
- Петров... Вот сукин сын... - вслух ухмыльнулся я, и внезапно почувствовал чьё-то присутствие за спиной.
Резко повернувшись, я увидел сумасшедшего ефрейтора. Он прятался от меня за шваброй.
- Ты чего опять вытворяешь? - воскликнул я. Петров молчал.
- Я с тобой разговариваю, салага! - Тишина в ответ. Петров медленно пятился от меня назад.
- Товарищ сержант, - раздался голос Грицкевича, стоящего на тумбе. - Вы же ему сами приказали, чтобы его не видно и не слышно было.
У меня на минуту пропал дар речи. Я ожидал увидеть нечто подобное в тупой комедии, в цирке, в детском саду - где угодно, но только не в армии. Я видел разных солдат - идиотов, наглецов, аутистов, задротов. Но такой кадр попался мне впервые. Я решил держаться хладнокровно и уверенно. Только так я могу одолеть любые возникающие во время дежурства проблемы. А Петров был безусловно проблемой. Есть куча способов, как проявить себя в армейском коллективе - подмазаться к дедам, стать ротным писарем, иметь хорошо поставленный удар. Но этот ефрейтор (да как он ефрейтора-то получил с такими закидонами?) выбрал для себя самый изысканный способ - быть клоуном, посмешищем, шутом, в которого сослуживцы тыкают пальцем, но не кулаком. Обижать калеку - зря руки марать. Я был уверен, что вопрос дедовщины перед Петровым не стоял. Дембеля любят поржать и любят шоу. Я и сам когда-то, чтобы избежать насилия, развлекал своих дедов байками из врачебной практики моих родителей.
- Петров! Швабра нужна для того, чтобы ей мыли пол, а не целовались. Подцепишь спирохету какую-нибудь - узнаешь для чего жопа ефрейтору нужна.
Петров с отвращением отбросил швабру и я подошёл к нему вплотную. Мелкий, худенький парнишка, лет 19 от силы. Под левым глазом виднелся едва заметный шрам до самого носа.
- Откуда шрам? - спросил я.
- Мне вырезали мозг в детстве, товарищ гвардии сержант, - глядя мне в глаза, признался Петров.
- А если честно?
- Если честно, то его не вырезали, а врезали. С рождения его не было...
Я мысленно досчитал до четырех и выдохнул. Как же меня достали его приколы.
- Петров, давай как в суде - будем говорить правду и только правду. Судя по состоянию шрама, получил ты его давненько, лет так десять назад. Скорее всего, это след от опасной бритвы - слишком он ровный и тонкий. Ты начал бриться в девять лет, Петров? Как настоящий джигит? Или твою кожу хотели пустить на барабан?
Ефрейтор опустил голову вниз и еле слышно пробубнил:
- Батя пьяный порезал. Он на мать кинулся, а я под руку попался.
Всё вставало на свои места. Детские комплексы, защитная реакция и всё, что описывают в учебниках психологии, было написано у него на лице.
- Можешь идти отдыхать в казарму, Петров. Твоя смена в четыре утра. Не проснёшься - пригоню Комарова. Будет будить тебя табуреткой.
Петров робко взглянул на меня и спросил:
- Товарищ сержант, разрешите с вами ночь отстоять? Я всё равно плохо сплю.
Я позволил ему остаться, и направил ночевать Грицкевича с Комаром. Взял с него честное слово не отчебучивать ничего экстремального. И, действительно, всю ночь Петров вёл себя спокойно, под конец мы даже разговорились. Я рассказал ему про себя, своё детство, отца-психиатра, их развод, мою неудачную учёбу в институте. А он в ответ делился своей жизнью.
Мать его, оказывается, тоже была врачом, реаниматологом. Когда-то, двадцать лет назад, спасла жизнь своего будущего мужа, Николая Петрова. После свадьбы родили сына Сашку (я только сейчас узнал, как зовут моего помощника). Затем отец стал пить, и семейная жизнь покатилась в болото. Сын сбежал от этого ужаса в армию, о чём сейчас сожалеет и хочет поскорее вернуться домой, чтобы урезонить отца.
- Ничего, Петров, - успокоил я ефрейтора. - Тебе ещё годик с копейками дослужить и начнёшь свою жизнь строить. Женишься, своих детей сделаешь.
Саня расчувствовался и полез было обниматься, что я быстро пресёк.
Ночь за разговорами пролетела быстро. Так же быстро прошло дневное дежурство. Комаров убирал территорию, Грицкевич стоял на тумбе, а ефрейтор Петров заменил меня на посту дежурного. А я любовался инструктажем нового наряда. Дежурным по части заступал капитан Таратынов - огромная машина для убийств. Нести наряд в его смену было делом неблагодарным. Сутки тянулись вечность, а каждый косяк отзывался болью в заднице. Меня должен был сменить старшина Лукъянов. Туша капитана Таратынова как раз нависла над ним и спрашивала обязанности дежурного. Надо отдать должное старшине - устав он знал хорошо. Это явно понравилось капитану, и остальной инструктаж он провёл быстро.
Мои ребята быстро сдали наряд. Лампочки были в идеальном состоянии, а все полы блестели и пахли мятой. Я отпустил дневальных в казарму, а сам остался немного поговорить с Лукъяновым.
- Ну как тебе Петров, Паш? Не сильно доставал? - поинтересовался старшина. - Я с ним до тебя заступал - он мне такое тут устроил! Представляешь, стихи читал.
Я пожал плечами:
- Да знаешь, в целом, нормальный парень. С причудами, конечно, - ответил я. - Но его можно понять - трудное детство, пьющий родитель. Мать на работе людей воскрешает, а дома люлей от мужа получает в благодарность. Ясно, что ребёнок рос в гнетущей атмосфере, что не могло не повлиять.
К моему удивлению, Лукъянов заржал.
- Пьющий родитель? Мать людей воскрешает? Ты чего, Паш? У него папа - военный прокурор, а мать - депутат. Он всё вы-ду-мал! Точнее не всё. Это у меня отец пьёт. И это у меня мать людей воскрешает. Сболтнул ему по доброте душевной на ночь глядя, вот он и запомнил.
Мои зубы заходили ходуном от его слов. Кроме мата и рычания, я ничего не мог произнести. А Лукъянов продолжал хохотать:
- Следующая его легенда будет про папу-психиатра и мать-окулиста? Рассказал ему, да? Хахаха. Петров на эту удочку уже десятого контрабаса ловит.
Я пытался расслабиться, но не получалось. Кулаки сжимались, а лицо приобрело пунцовый цвет. Старшина, заметив моё состояние, поспешил меня успокоить:
- Да ладно тебе. Его можно понять. Он своих родителей достал хуже тараканов, они его и сплавили служить. Могли же отмазать, с универом решить вопрос. А получилось, что кинули ребёнка на произвол судьбы. Оставили среди бурых дембелей и шакалья. Они ж к нему не приезжали ни разу. Даже писем от них от не получал. Будто вычеркнули из своей жизни беднягу.
Я внимательно слушал старшину, и одна вещь мне совершенно не давала покоя:
- Слушай, Лёх, а про маму-депутата и папу-прокурора он тебе сам рассказал, да?
Старшина на секунду опешил, и мы оба, синхронно и громко выругались.
Я прошу вас, если вы встретите где-либо Петрова Александра, 86 года рождения, невысокого, худого, со шрамом под левым глазом - не верьте ни единому его слову. Не разговаривайте с ним вообще! Кто знает - сколько ещё чужих историй унесёт с собой этот ненормальный ефрейтор?