МАРКЕЛ уже был уверен. Считал. Не находя выхода, переключался на бег в боязни зациклиться. И снова считал. Горы. Маркел вырос в горах. Отца перевели в Таджикистан с повышением, на должность начальника областного управления МВД. Работа уважаемая, поэтому уикэнды (да и не только) приходилось проводить на доселе традиционном уровне - охота. На этом уровне Хаким работал охотоведом (официально) хозяйства, территория которого была безгранична. Где живность - там и охота. Отпрыск, естественно, принимал живое участие. Как-то раз, в конце мая, мелкий Сашка, проводивший время бесконечного дастархана охотников в осваивании округи с Хакимом, выдал: "Па, тебе здоровых внуков надо?" Виктор Александрович, слегка ошарашенный постановкой вопроса, ответил утвердительно. "Если надо, тогда оставляй меня с Хакой. Внуки будут здоровенные". До конца высиживания в школе оставалась неделя, перспектива "черноморских" стенаний супруги беспокойства не вызывала, а водитель подвезет завтра необходимое: "Если внуков гарантируешь, тогда действуй по своему усмотрению". За то лето и начало осени недоверчивые к чужакам горы смирились, не смогли устоять перед настырностью маленького Сашки. Не ныл - жара обливала потом, душила на крутизне - топал и топал впереди Хакима. В очаровании вида, открывающегося с подъемом, замирал, открыв рот. Спуск рождал: "Хака, ну куда ты торопишься? Чего там, внизу, делать?" Азы науки немудрены: шаг на полную ступню, ритм дыхания, не перегрузиться. А еще он слушал бесконечные и непонятные рассказы Хакима о живых горах, о Боге. Хака говорил и говорил. Санька отвлекался, но слово проникало, покорно ожидая времени быть услышанным. Хаким рассказывал о камне, о его беспощадности и доброте, радостях и горе, привязанностях и нетерпимости. Постепенно и ненавязчиво нить повествования вела к пониманию Бога. Не теперешнего, искаженного тысячелетиями бессердечной алчущей правки, обратившего человека в свое орудие. Восхваляющего во всеуслышание Добро, и несущего боль и страдания. Пестующего откровенность, и тайно лелеющего скрытную хитрость. Святостью строки "...не убий", и здесь же о святости убийства инакомыслящего, ввергнувшего, заставившего человека погрязнуть в бесконечности войн. Хаким говорил о иной уготованной человеку участи, но вторглась надуманность, обратив лицо человека к сущности человеческой, созданной совершать прегрешения и, не терзаясь содеянным, не позволять греху наполнить душу. Указав на малость прегрешения, как на чудовищность греха, зло создало миф о безгрешности. И природа человеческая не восстала - слепо чувствуя виновность, преклонилась. Замкнутый в себе, человек отвернулся от Бога истинного, тончайшая струна понимания не выдержала - оборвалась навсегда. Маленькое сердце и юные, незаполненные полочки мозга жадно впитывали чистоту увиденного, услышанного и прочувствованного. Разум начал свою неспешную кропотливую работу. Неведомо. Мудрый, нетленно-вечный камень, погруженный в одиночество мысли, ощутил непонятное, новое, микроскопическое рядом с собой, не способное к анализу происходящего, но тягостная мука ожидания блеснула надеждой. Подошла середина сентября. Ирина Михайловна Маркелова уже била в набат: "Неуч вырастет! Ты что, Витя?!" Камень простился, дожидаясь следующего лета, но череда уик-эндов продолжилась, а с ней и посещения вдруг ставшего крепнуть и вымахивать Саньки.

Поворот уже рядом. В череде метаний, не находя выхода, он звал, просил не за себя и знал - с пацанами, с Хакимом и с ним г о р ы. Поворот. Подбежав, заставил всех сгрудиться. Планшет. - Павлов, Зимин, Сорокин. Прямо, потом на закрытую террасу. Застреваете там и тихо. Вертушка стояла - перекрыли уже. Высадиться могли только вот здесь - провал хребтов и подъем резкий, закрепятся. Вы в ста метрах. Вертуха ушла вправо - страхуются, наш перевал затыкают. Митя, вертуха боится, идет облетом, будет проходить на Длинный к Паку у вас. Сделай, Митя. Надо. Она потом всю свору притащит. Ермак, Хаким и я идем к перевалу. Стоп у Залома. Павлов, сделаешь-нет - шуму и сразу отходите. До Залома. Всем ждать там. "Мыло" (ВВ) , "Усрухи" (детонаторный комплект) - мне и вперед. Вертушка рушила всё. Он отдал её Митьке, зная о непосильности задачи. До сих пор удивляющий Маркела чумаходной сутью, Митька непосильностью жил: "Невозможно? Тогда истрачу побольше времени. "НЕ" чтобы отвалилось".

СТЕПАШИН Москва, Ясенево, 03.06.95, 09:30

Терехин не расстроился: "С-4, БМВ, РКПБ, МТБ коммунизма - всё бестолку". Степашин развел руками: "Руководству видней", и исчез в направлении к Лубянской площади, а именно к ВЦ ФСБ. Вычислительный центр имел непосредственное отношение к ключам, поскольку заведует его технической библиотекой уважаемый Игорь Моисеевич Карин. Экспертов НТО Степашин игнорировал: "Два дня и дуля в конверте". Хобби же Игоря Моисеевича наложило неизгладимый отпечаток на его личную и общественную жизнь в плане официально употребляемого внуком выражения "Дед Ключ", ожесточения с годами упоминаний супруги о психушке, а также подтрунивания детей, живущих отдельно, по поводу превращения жилплощади в склад скобяных изделий. Что, впрочем, ни в коей мере не влияло на безрассудное стремление Игоря Моисеевича к озамочиванию. Как антиквариат, так и последние достижения конструкторов являли собой предмет неприкасаемый. Дверные замки квартиры, соответственно, оставляли желать много лучшего, чем и объяснялось недавнее ограбление. Преступники, по всей видимости, были уведомлены - ни один замок бесценной коллекции тронут не был. Игорь Моисеевич извлек из стола огромное увеличительное стекло и 100-ваттную лампу для настольного светильника. На белом листе бумаги лежали два небольших ключа, смущенно ожидающих прикосновения беспощадного судьи, потирающего руки дабы продлить обожаемое мгновение. Удовлетворенное цоканье. Ерзающий на стуле Степашин. - Ты только посмотри, Сашка. Бороздка уникальна. А что ты скажешь о проточках? Многопрофильные, микронный зазор. Клеймо, номерочек. Вкус. Это шедевр, Сашка. Ключи отложены. Гигантский носовой платок на обрамленном редким седым волосом. Пауза восхитительна. Степашин весь внимание, замер. - Дуй, Сашка, на Новокузнецкую в "ИНТЕРПОЛ". Там тебе на компьютере все сейфовые номерочки и покажут. Шведская фирма "Клаусс". С тебя замок. Степашин забывает про спасибо, чуть не сбивает с ног очень серьезную личность, выходящую из лифта. "Инженерная мысль" прочувствовала - бьет копытом сразу. На страже у входа в представительство очень большое, циничное и розовощекое: "Что вы мне показываете, гражданин? Это на каждом углу продается. Вас в списках нет". Степашин проглатывает вертевшееся в изобилии на языке под неожиданный хлопок по плечу. - Мистер Ступакин, какая судьбами? Пьер.

Дисплей замер и неторопливо начинает укладывать строки. Ввод номера. Снова замер.

"...Deposit-storage minisafe 1577920-48. Bank "Fortus". Address: 46 Udalkova st. Moscow Russia".

Швеция, mon ami! Швеция!

СЕРГЕИЧ

Москва, Ясенево, 03.06.95 19:12

Терехин закрывает трубку ладонью.

- Евгений Сергеевич. Вас. Якименков. В трубке вялая утомленная обреченность.
- Поставлен вопрос о служебном несоответствии. Завтра в 10:00 у меня. Гудки.
- Вот так... Майор Чеканов весь вышел... Завтра по "Гробу". Без спешки. До нового... Поеду-ка я спать. Да и вам рекомендую.
- Подвезти, Евгений Сергеевич? - Степашин не вопросом. Просьбой.
- Не надо, Саша. Доберусь.

Частник угрюм и молчалив, слава богу. А лето цветет. Спрятав за горизонт извергающий ад диск, жизнь ликует в безмятежно-тихой прелести вечера. Опустошенность и звенящей нотой - давнишнее изречение мудрой матушки: "Боль, Женя, приходит и уходит... Мы остаемся". Этим он жил два года назад. Сергеич встретил Ольгу Анатольевну тридцатилетним. Первая жена, утомленная постоянным отсутствием, погрязнув в претензиях и упреках, не выдержала. Ольга Анатольевна, хотя и была на семь лет моложе, но достойность употребления отчества в его представлении под сомнение не ставилась никогда. А так, просто: "Оля". Помните на счет двух половинок единого целого? Найти практически невозможно. С течением времени дает понять себя разнородность - излом среза одного на чуждую конфигурацию другой. Ольга Анатольевна поражала совпадениями. Расставались. Он не находил себе места, делая основную часть работы на уровне профи - подкоркой, дающей относительную свободу сознанию. А в нем банальное - постоянное желание видеть, быть рядом. И ожидание встречи. Безумство страсти? Нет, это не надолго. Понимание, доброта, искренность. Ольга Анатольевна жила в его сердце, согревала своим теплом пропитанную адреналином мышечную ткань, дарила счастье покоя. И он боялся. Неумолимый омут смерти забирал жизни, был в сантиметре, секунде. Невыносимость мысли причинить ей боль угнетала, стала мешать. Но он не мог вырвать часть себя - свое Дело. Она чувствовала. Смиренно просила верить в общую силу их разума, их любви, единением своим способным противостоять воле провидения. Канувшее в забытьи сокрытое одиночество душ. Лишь чуткое, нежное соприкосновение двух сердец, в открытости своей нашедших возможность отторгнуть пронизанное злом время.... Следователь областного управления, вымотанный постперестроечно-перекроечным завалом, был искренен.
- Картина представляется так. Подъехала к Киевской трассе от Анкудиново, остановилась. У вас дача там?
- Да.
- Машины пропускала. Поток же сутками идет. Там перед перекрестком ямки. Тряхнуло, с замка зажигания клемма соскочила - двигатель работает, а свет потух. Пять часов, темно уже. Аварийку включить не догадалась. Ну и, наверное, про тормоз забыла - катилась потихоньку назад. Испугалась. Эта сволочь на иномарке сзади подъехала. Ну и тюкнула она его немного - на бампере микрочастицы краски. Тот вылез и монтировкой или чем-то похожим по рукам ей. Открытый перелом обеих. Окно с ее стороны было открыто. Знаете как это у женщин. Выходить побоялась, окно открыла и руками, как будто защитит... Тот уехал, а она сознание потеряла и в кювет скатилась в сорока метрах от перекрестка. Кювет глубокий. Перевернулась. Туман, потом сразу мороз. Там и машин толком не ездит. С Киевского не видно. Врач девять вечера установил. Нашли только утром. Он поднял все и вся, на что был способен. Но не воротишь. Горе раздавило. Сейчас он пытается думать об этом. Снова идиотизм баланса - компенсация. Чем лучше, тем хуже. Будет...

"Мерседес", проводивший служебный автобус до метро и терпеливо ожидавший пока Сергеич ловил частника, стоит в нескольких метрах сзади. Сергеич не стал переходить Комсомольский, пошел к поющему ларьку - навстречу. Двери-окна со стороны тротуара закрыты. Никто не выходил. Дверь водителя. Взгляд без угрозы, в руке "сотовый", другая - наруже, свободна. Среднего роста... Двери-окна со стороны тротуара... Среднего роста, худощавый, чуть вытянутое лицо. Темные короткие волосы. Лет 28-30. Строгий серый костюм.
- Евгений Сергеевич Чеканов?
- Продолжай.
- Здравствуйте. С вами хотят поговорить. Вячеслав Михайлович. Вы были вчера у него на даче. Аккуратно протягивает "Мотороллу". На лицо противопоказанность резких движений. Голос "Друзья Манцева" почти не изменен заморскими чипами.
- Здравствуйте, корреспондент Березин. Ваша проблема, полагаю, достойна безотлагательного обсуждения. Будет удобно, если вы подъедете немедленно? Николай в вашем распоряжении. До встречи. И отбой.
- Коля?
- Да, Евгений Сергеевич.
- Ты подожди минуту, сигарет куплю.
- Хорошо, - стоя, провожает взглядом. "Проблема... Безотлагательного... Что прикажешь делать, Чеканов? Сигареты покупать? Господи, как я устал и когда-нибудь высплюсь, наконец?!" Задняя дверь уже предупредительно открыта. Чавкает замок. Коля разворачивается от бордюра, через две сплошных. Уверенно. ГАИ? Привычно. Дрессура великолепна: свободно откинувшись, голова строго прямо и чуть вверх, "Ностальжи" едва слышно. А Сергеич проваливается в сон, из которого Коля выдергивает через пятьдесят минут, нарочито громко вызывая по рации охрану. Тот же высокий монолит зелени забора, створки ворот плавно разъезжаются, аллея, пятнистые охранники, угрюмо нависающая анфилада входа. Прислуга учтиво провожает к черной пасти с Вячеславом Михайловичем, но уже в спортивном костюме и улыбке. "Имидж - как нательное".
- Добрый вечер, Евгений Сергеевич. Я понимаю ваше удивление и, судя по внешнему виду, мы заменим традиционный чай крепким кофе. Сразу перейдем к делу. Через две-три недели вы поедете в США, перенимать опыт зарубежных коллег. Антитеррористическая программа обмена специалистами. С языком у вас замечательно. Если что подзабыли - вспомните, времени предостаточно. Курите, курите. Мне нравится аромат "Camel". Бросил лет эдак с пятнадцать назад, но, увы, ностальгия себя не изжила. Так вот. Продолжайте выполнять служебные обязанности на высоком профессиональном уровне, как и прежде. Встречаться с вами мы больше не будем. Никаких связников, тайников, звонков и так далее. Думаю, десяти-двенадцатилетний срок подразумевает собой бесконечность. Вы никому ничем не обязаны. Лишь открываете в моем лице эдакий призрачный образ наблюдателя. Времени на размышления вот только нет - уважаемый президент заждался. Хлопот невпроворот. Ну, так как, Евгений Сергеевич? Едем в Штаты? Да, запамятовал. Диктофон ваш чтобы не испортить. Давайте-ка его сюда... Вот. У вас прекрасно развита интуиция - не включили. Благодарю за доверие. А то, знаете ли, по периметру вон той двери пришлось что-то японское приделать. Многие возмущаются: "После посещения Вячеслава Михайловича часы можно выбрасывать". Ну а зачем же магнитные покупать, зачем дешевить-то? Я жду, Евгений Сергеевич. "Консерва" ты, Чеканов. А кутерьму солидную гражданин развел. Ты что, отказываться собираешься? Он не даст жить, Чеканов, не получив "да". Почему он не боится планировать? В этом дурдоме год - вечность, а тут - десять-двенадцать. Тебе будет около пятидесяти, а ему далеко за шестьдесят. Давай, давай. В "консерву" ты еще не играл. Час от часу не легче".
- Да.
- Вот и славно. Николай вас сейчас отвезет домой, а диктофон Мариночка через другую дверь вынесет. Работайте и растите, майор Чеканов. Перспективы огромны. "Зарплата вот только хреновая".

В СТА МЕТРАХ ОТ "БЛИЖНЕГО" ЗАСЛОНА

29.07.82

Терраса встретила широкими трещинами, глыбами, мелочью камней под ногами. Граната из ранца. Вошла в трубу, мягко щелкнув фиксатором, уютно приготовилась на плече. РПГ теперь для него живое и упрямое в своей непристрелянности существо, с которым надо слиться и думать уже не по-своему - по-РПГшному. "Ну, старик. Сделаем, а? Ведь проще простого. Ты же молодец. "Стингеры", "Стрелы" - это лентяи, вон, сколько электроники в них напихано. А ты - работяга". Тарахтение. Приглушенное, издалека. "Этот "чемодан" тебя совсем не боится. А ты ему покажешь, на что способен. Кроме тебя некому. Ты - единственный". В панорамке с включенной подсветкой различим лишь край звездного неба у дальнего склона. "Скоро он тупое рыло свое покажет. А ты его, а? Приложишь?"

Маркел заставлял, вбивал в них уважение к "машине". "Ты ее раб, не она. Куча времени довела тебя, вот ты теперь и называешься царем. Будешь по полной программе у меня стараться, чтобы железка тебя приняла, или деревяшка, или пластмасса - один черт. Ты проникнись ее заботами, стань наравне, даже ниже. Заставь поверить, вооружи ее точностью, сделай себя и она не откажет".

"...За корпус полетишь, и как раз встретитесь. Мягенько тебя выпущу. Ну, ты уж не подкачай". Глубокий вдох. Напрягает все мышцы, медленно выдыхая. Сердце утихомиривается. Нарастает свист хлыста. Оба глаза жуют край. Показалось рыло. Плавно, с ним вместе, ложась в траекторию. Вперед на корпус, отдав левому глазу. Мягко нажимает...

БОРТ

Пилот переключается на бортовую связь.
- "Дирижер", после "дальнего" мне на покой?
- Нет, Витя. Поедем забирать остальных. Выбросишь на исходную и готовность. Где вякнут - обожмешь огоньком по спине. Если тихо, то до рассвета ждешь, а потом уже ребята начнут выкуривать, поможешь. С "местными" проблем не будет - договорились на всякий случай, вот и представился.
- Выдернут из дома! Лети, черт знает куда! Еще и всю ночь с вами возись! Чем пограничник-то не угодил?
- По жизни перепуганный. Коваленко жмет тангенту бортового передатчика, настроенного на частоту "компактов".
- Пятые - борт, пятые - борт. До прохода минута. Прием.
- Борт - пятая. Чисто. В "очках" расстилалась резко уходящая вниз "зелень" с ломаной линией ущелья. Точки почти сливающихся с фоном людей, расположившихся небольшой дугой охвата. Коваленко не осознал, но мозг срабатывает на мощную вспышку тепла в зоне "блока".
- Лево, сорок пять, атака! Молниеносно реагируя, пилот кладет ручку резко вправо, передергивает педали. Секторы газа... Гидравлика автомата перекоса работает справно, но у воздуха свои законы - власть инерции. Коваленко видит мазок тепла, вырвавшийся из вспышки. В замедленных кадрах, приближаясь, смазанное прячется за металлом обрамления ячейки "фонаря". Инстинкт самосохранения Коваленко - безошибочный, выверенный годами у края - выдает команду обреченности "ноль", освобождая сердце выпуском парализующей дозы адреналина. Кумулятивный сноп разрывает обшивку фюзеляжа. Бесноватое мгновение плазмы сметает, испепеляя. Поврежденные взрывом лопасти бьют вибрацией выжженное нутро. По круто уходящей вниз кривой оно врезается в камень. Безумство, освобожденное разрушительным ударом из замкнутого пространства баков, окутывается клубами дыма, выбрасывая кровавый день. "Ближний" видит. Долесекундное оцепенение взрывается. Способность задавить ужас костлявой - в звериной ненависти. Не сдерживаясь, ослепленный местью человек отдает себя зверю. Хлопки подствольных гранатометов беспорядочны, но ненависть - гарантия точности.

МИТЬКА, 03:20

Не взорвалось, не горело, но Митька на два хода стрелки впереди. А стрелка чудом не задвинутых "Командирских" врать не будет - незачем, смысла нет. Оглушенный, в облаке кислой вони, среди отскоков и ударов летящих от Сороки с Зимой гильз, рыком хищника в западне: "Отход!" Спотыкаясь, падая в темноте, бегом к краю террасы. Безопасность барьера камня. Спрыгивает и падает Зима. Сзади дохнуло взрывом. Сороки нет. Взрывы все чаще. Глухой стук АКСа о камни.

Свет фонаря насыщает, зажигает на коротко стриженном мальчишечьем затылке ярко-алое, которое толчками накапливается и стекает, собираясь в непрерывную струю. Падает на шершавую темную поверхность. Удаляясь, поблескивает брызгами, собирается в ложбинах. Переполнив, торит узким ручьем дорогу вглубь, увлекая песок. Они тянут безвольно свесившиеся руки. Он падает, подхваченный. Мертво падает, пульса нет. Митька оглушенно орет Зиме, сдергивая со спины РД и "трубу".
- Возьмешь. И его "Калаш". Повесив АКС на шею, взваливает на плечи ставшее вдруг тяжелее, но мягкое, рвущее душу... Мишка... Вся уйма, скопившаяся на сердце, валит, не сдерживаясь, в голос, благодарная бесконечной череде взрывов. Ночь закисает, содрогается, свистит осколками. Митька размазывает солоноватое тепло на лице, перемешанное со слезами; задыхается под тяжестью, шмыгает носом, становясь на секунды девятнадцатилетним мальчишкой. Но секунды коротки, "забытое" гаснет в злобе. Снова двуногое без возраста, сторонних мыслей и эмоций, принявшее очередной удар вглубь себя, уже подчиненное инстинкту и рефлексу - простоте ощущений зверя. Удар - один из бесчисленного множества, предписанного растущему генофонду нации серьезными, убеленными сединами, умудренными опытом людьми в строгих костюмах и кителях. Во благо...

МАРКЕЛ

минировал так, чтобы сход "гнилого зуба" накрыл всю элитную свору. "Этим" придется сгруппироваться перед узкостью и заломом впереди. А дожимать площадь зоны необходимо. Он рассчитывал, что "эти" сразу пойдут на дожим после высадки у перевала - ближе вертухе не снизиться. Тогда со временем был бы небольшой натяг. Но не стали выдвигаться. Ждали. Шум у "пробки" короткого к Паку должен их сдернуть. Тактика "этих" была не мудреной. И для Маркела главное национальный вопрос - кого понесет на перевал, за которым тьма войск, а о родном Паке уже можно не мечтать? Только русских, да и то - служивых. Но эту возможность "они" должны были, просто обязаны были не учесть и поэтому у перевала не заслон - страховка. Это одно из двух основных звеньев. Главным же была вертушка. Маркел боялся именно эту, черт с ними с другими. Чуял ее угрозу, не зная о тех, кто в ней, об их опыте и оснащенности. Просто чуял. Хаким с Ермаковым остались за заломом. Выбрав монолит лавы, он еле долез и забился в небольшую плавную впадину. Отдаленные, скрытые горами разрывы. Он ждал в мольбе к своему Богу за Митькино умение, впитывая всем телом шорохи ночи.

Сначала прослуживший чуть больше года гвардии младший сержант Маркелов оказался со взводом в Посольстве СССР в Кабуле - сторожей не хватало. Еще было относительно спокойно, без ракетных обстрелов. "Этих" он видел после штурма Дворца. Необычная форма, высоко-здоровые, улыбчивые, неспешные, походка легкая, зверино-мягкая. Расспрашивал. Было интересно послушать о войне - люди-то знающие. "Ты, младшой, еще нахлебаешься. До крыши," - смеялись, а в глазах другое. Ни черта он тогда не понимал, но радовала близость гор и новая, наполненная необычным жизнь. А потом был посольский подвал, забитый новенькими "цинкачами" на изготовку. Вскоре перебросили и началось "до крыши". Отец дергался, вытаскивал, а он - ни в какую. Сам не мог понять. Чудом избежав опасность первой кажущейся опытности, начал потихоньку чувствовать жилу. С трудом, но заставлял страх не довлеть, сживался с ним. Рядом были хотя и чужие, но те же г о р ы. Они помогали, по крупице наполняли его силой, вернули веру и понимание, утерянные за годы в Москве. Пора было возвращаться. Но там он был никому не нужен, а здесь - уже необходим и остался ради хотя бы нескольких оторванных от мам и пап пареньков, встречающих на первых шагах взрослой жизни ее конец, видящих ее сквозь прорезь прицельной планки, познающих паралич страха, рвущую сердце боль и кровь. Он забывал о себе, стараясь дать им свое, буквально вбивая в головы основное, вынуждая доходить до тонкостей самим, через пот и усталость, валящую с ног, лишь поправляя на пути - не мешая. Навязанная осознанность - блеф, прикажет думать, а нужен рефлекс.

Зашуршало под мягкой подошвой, но он не слышит. Вжимаясь всем телом в камень, он задыхается от жадно пожирающих остатки тепла взглядов. Давление веса тел сокращает мышцы. Острие боли с лезвием мощного зла сердец вдавливающей силой фона непонятного языка мысли... Сработка двух дистанционных подрывных устройств. Нора сотрясается обвалом адского грохота. Тумблер третьего - сработки нет. Опустошенный, с гулкой болью от удара воздухом, задыхаясь в пыли, тянет дистанционник наружу, давая сигналу свободу на пути. Два взрыва одновременны - третий и где-то рядом, ударяя под локоть.

СТАРЛЕЙ, 03:47

Далекие разрывы. "Компакт" не тянет до "пятых" и пока еще до борта - горы экранируют, а дожимать пора.
- Выдвижение. "Четвертые" вперед. Капитаны молчат, игнорируя. Перебежками уходят вниз. Видна расслабленность, но на грани дозволенного.
- Всем, вперед. Тускнеющая зелень прижавшихся стен каменного коридора изгибается. "С расстановочкой работай! Нюх потеряешь!" "Грязное" дно, склоны уступами, постепенно сужаются, заставляя капитанов ждать подхода основной группы. Через сотню метров впереди резкий подъем, взломавший дно вывороченными громадами камня.
- Перегруппировка. К четвер... Взрыв тишины валит, накрывает лавиной капитанов и передних группы. Старлей в центре, между разрастающихся обвалов. В шлем бьет, он падает в щель между стеной и глыбой. Сознание не оставляет. На ноги. Удар отскочившего камня в спину. Видит выше поднятой пыли и дыма узкую полосу с ярким. Глаз-рука в миг. Плевок подствольника лупит зеленью по глазам и новая сила вбивает его в щель, окончательно ослепляя тьмой.

МАРКЕЛ, 03:49

Он зажал пальцами артерию в подмышке. Лоскутья рукава и мякоти еще держали руку у локтя. Боль, забитая шоком перерубленных нервов, постепенно входила в тело. Невозможно, но он чувствовал ее в оторванной руке. За инъекцией промедола лезть глубоко в ранец, жгут - долго, он боялся потерять силы, отпустив артерию, сразу бы запульсировавшую струей. Спихнул вниз все вместе с АКСом: "Отстрелялся я". Тихо звал. Ночь затаилась, чувствуя далекое, но неумолимо приближающееся. Сквозь гул в ушах не услышал. Свет фонаря в глаза и совсем рядом Митькин голос.
- Товарищ прапорщик... Мишка...
- Как же ты, - в лютой ненависти на самого себя, не сумевшего. Но боль. Вялость. Время. - Здесь положим. Не уйти нам с ним. У Хакима "антидог" - не найдут. Потом заберете. Пусть они назад Его, в залом и камнями. А ты мне помоги. Видишь. Зараза. Ермак уже убежал т у д а - к залому. Митька тянет за ноги, рука волочится по камню, частые капли с культи и торчащие обломки костей не видны в темноте. Митька спрыгивает, подставляет руки под подошвы Маркела. Не удерживает, пытается подхватить, вместе падают. Охнув, Маркел на доли секунды теряет сознание. Из прокушенной губы кровь, открывает глаза, выдыхает: "Сжег?"
- Да.
- Достань. На дне. Митька вытряхивает ранец к свету лежащего фонаря.
- Суеверный я, Митя. От греха... подальше убрал. Инъекция. Прерывистое дыхание становится ровным глубоким, вместе с шальной мутью, ворвавшейся в тело. Митька тянет поясной ремень. В петлю - на самозатяг.
- Рука?..
- Режь... к Нему. Лоскутья. Резко. Отточенным лезвием. Подворачивает обрывки рукава и на него петлю. Затягивает возле пальцев Маркела. Рвет пакет. "Подушку" на кости, разорванное мясо. Туго бинтом. Завязывает, помогает подняться.
- Дай "машину". Соберите все и догоняйте. Идет, не шатаясь, в норме.

Стык глубокой узкой расщелины чистил Ермак. Вдвоем трудно развернутся, но длинная. А Ермак худой. Там немного камней было. Фонарем посветили. Он спрыгнул. Ну и фонарь ему подали, чтоб светлей. Не видно ж ни черта. Ночь. А Хаким с Зимой подсумки и РД только с Него сняли. Ремень с ножом опять одели. Поправили все. Магазины, "железки" забрали. Документов же нет - в полку. А их - подсумки - чтоб не мешали и пустые чтоб под голову потом. И в спальник Мишку. Они - спальники - легкие и теплые, американские вроде. Маркел где-то надоставал. Потом подали Его Ермаку. Туда, вниз. Он уже коченеть начал. Ну, тверже стал. Ермак принял, внизу уложил хорошо. Под голову подсумки свернутые. Они камни сверху стали подавать, а Ермак Его обкладывал... Мишку... Тут Митька прибежал. Вниз туда наклонился. Руку отдал. Ермак камень отложил. И под отворот спальника. Туда. Внутрь. К плечу Мишки. Чтоб вместе вроде. Им... И камни уже быстрей. Втроем же. Ермак Его всего. Хорошо так. Проверил еще. Все, вроде, в норме. Хорошо. А Хаким уже назад. Ну, с этой, от собак. Потом Ермаку отдал. Тот на камни, чтоб Мишке спокойно, потом забрать чтоб... Ермака за руки вытянули. Собрали, проверили и бегом Маркела догонять... Все быстро, тихо, молча... Молча.

Ночь ежится. Предчувствием бессилия зажигает яркую немигающую каплю в оборках покрывала, которой уготована участь противостоять юной бесплотности надвигающегося. Еще невидимого. Митька работал. Времени не было, нужно выходить, срочно. Забрал у Хакима "антидог".
- Вперед, вперед! Догоню! Сбросил перед стеной оба РД. Полез наверх, в нору. Фонарем. Крови немного. Растер ладонью. Антидог. Вниз. Стена чистая. Антидог. Забрал все, осветил, проверил. Антидог. Отбежав назад, еще. Вперед, тоже. И уже круча обвала, волны непроходимого каменного поля. Ближе к левой стене. Шаткая опасность ловушки. Нога в щель - огнем в колено и конец. Не напрягаться! Легче! Быстрее. Глухой сдавленный стон откуда-то из глубины. В свете фонаря узкий провал, на самом дне лежит "черный". Странный шлем, "броня".
- Сейчас, сука! На колени, прижав фонарь к стволу, сует вглубь. Клокочущий хрип, под шлемом отсвет красноты. "Нажать!.. Свой он... Свой же!" Кулак в кровь. Нахлынуло из забытья, криком раздавленных слез.
- Ты, сволочь, если... не сдохнешь! Запомни! На всю жизнь! Должник ты теперь, падла! ...Глухой разрыв. Очередь. Разрыв. Еще. Летящее в вершинах слабое эхо. Митька не слышит - он уже за завалом. Ночь рвется вдалеке, на длинном к Паку. Коротко вспыхнув, луч митькиного фонаря выхватывает спины четверых, тяжело бегущих в пологий подъем впереди.

Ермак разбил рацию. Хаким ушел по своим делам. Маркелыч держался в норме, розовый. Не мужик - кремень. Каштаринцев пришлось, правда, поорать от души - сначала ж влепят, а потом разбираться кто, да что. Приняли с радостью, братаны. Рассказывали про бучу у каких-то "спец", то ли местных, то ли еще откуда-то. Летюху аж пришлось "на трубу подорвать". Тот обматерил, чуть по рации ногой не въехал и дальше дрыхнуть. А те еще бились. Километрах в пятнадцати. Только-только стихать начало. Нашли время духов гонять, чудики. Дня им мало.

Хакимовы разведданные ушли в штаб. Всех, кроме него, конечно, представили к муделям. Но ему, вроде, по хрену. С бабками. Ох, и любит же. А чего? Что есть, что нет - капуста. Маркелыч знает точно, поэтому и не переводятся. Вот только Мишку... Не забрали. Там Он. Не смогли без Маркела. Может и к лучшему. Ермак хорошо Его. Чего тревожить-то, а?

Занимался рассвет. Камень скоро оживет в лучах любимой.

Продолжение следует