Внимание! Фотоконкурс!

Фотоконкурсу дан старт!

Всем сюда - Фотоостров

Входите под учёткой 101tema, или регистрируйтесь, если вы новый участник!

И добавляйте свои конкурсные работы!

Главная › Mozharych › Падая легкою тьмой

ПЛТ 2-2

Изображение пользователя Mozharych.
пн., 11/08/2008 - 07:59 — Mozharych



ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ
В небе, 07.10.95, 13:27


Дума горька. Не подлец, пусть в собственном понимании. И стал. Впереди отдых, а человек погиб. Какие бы объективные причины тому ни были. Жизнь на совести. Непростительно. И что теперь? Исповедоваться?.. Где?
Поставки субсидируются извне. Товарищам не снести расходов. В стране - возможно. Но за рубежом - никоим образом. Баснословное же, на счетах, оказалось без какого бы то ни было прародителя. Воздух. Скоротечные времена производства "безумных" из сей субстанции дома уже позади. Но объемы товарищей выглядели бы невероятием и тогда. Хорошо, дар. Где же лицо дарующего? Стеснителен. Весьма сомнительно. Страх. Откуда же покорность? Шантажировать европейскую страну, отбирая бюджет, не то, что бред безумца, слова не подберешь. Предположим, дивиденды в туманном далеке, бизнес перспективен, опора на власть. Твердую власть. Власть становится действительно твердой, прочной. Зубовная власть отошла. У руля и рядом нищих уже нет. Не создавшие в "жизни до" ничего существенного, как духовного, так и материального, "зубовные" утонули в заботах "Созидание" увлекло 99 процентов мыслящей части мозга, одним процентом не науправляешь. Позвольте, но появились же созидатели "до" в недавнем прошлом. Увы, новоявленный созидатель не омарает руки в слюне закусившего. Народ же не помощник, поскольку критерии с ног на голову и своих забот хватает. Пришел иной, приспособленный созидатель. Вырвал власть, вместе с зубами. Душа человека не на экране телевизора. Там улыбка, зубы летят стороной.
Отвлекаешься, Вячеслав Михайлович. - Pardon. Туман, перспективы, власть. И так. В туманное далеко и столько вложит либо сильный гос., либо мировой масштаб. МВФ? ЕЭС? Единение заокеанское? Чересчур туманное далеко, и не по товару. А уж если и случилось, то узнали бы заподавно, шквалом огненным, оружия массового просветления. Узнали бы при отсутствии надобности и желания. Но кто же тогда?.. Не томите с железом фактов, Лев Яковлевич. Полнюсь надеждой. Отвести же удар от вас - дума предшествующая. Долг и честь в том. Столько уж пролито. И прольется еще.
- Да, Петр Сергеевич.
- Водки немного. Со льдом. Как вас зовут дорогая моя?
- Екатерина.
- Давно с нами летаете, Катюша? Не припоминаю вас прежде.
- Первый рейс. Весь экипаж новый.
- Где же раньше трудились?
- В Петербурге, на международных. Компания "Санкт-Авиа".
- Чем же мы прельстили?
- Контракт хороший. График щадит, страховка необычная, да много чего. Ну и деньги, конечно. Экипажу понравилось, мне тоже.
- Тогда успехов. Как у вас говорят? Семь футов под хвостом?
- Нет, Петр Сергеевич. Мы бы тогда не летели.
- А что же?
- Сидели бы, наверное.
- Я же с вами. Сижу и не буду вам мешать лететь, Катюша. Не забыли мою просьбу?
- Ну что вы, Петр Сергеевич.
- Вот и славно.
Прогнозировать сложно, но эффект не за горами. Прогресс сродни обвалу. Мог ли представить четыре месяца назад?


Ресторан "Garfunkols", что на Холборне в городе Лондоне, планировки вагонной. Но. Фолианты за стеклом, рука мастера на стенах. И вкус. Льву Яковлевичу не занимать, хотя и в меню не плох. Посетители в относительном одиночестве. Не дорого, не дешево. Крайности - лишнее, поэтому многочисленность не привлекает. Для бесед заведение.
- Постарели, Лев Яковлевич. Седины с последней встречи прибавилось.
- Смею заметить, любезный, в изобилии того и у вас.
- Ну, сударь. На то и волос.
- Да и морщинки. С цветом лица болезнь приключилась. Землист, пожалуй что. Утверждать не в состоянии, но, по лику судя, мир иной слезами омывается.
- В ожидании утомление посетит вас, Лев Яковлевич. При вашем-то, непосредственном со Всевышним общении. Несомненно желание страстное прибрать в лоно небесное оппонента строптивого. Носит уж планы умов столкновения. Там, в далеке неведомом.
- Не гож я в палаты небесные, Вячеслав Михайлович. Разгневан Всевластный. Присяга данная вероломно охаивается. Участь бурлящая, огненная уготована. Неужели неймется избавиться?
- Я ли начало сему положил?
- Седина из чьих же уст прозвучала? Не из ваших ли?
- Испытываю недоумение, припоминаючи.
- Сдается мне, любезный, склерозом с годками маетесь. Не помешаю, майтесь.
- Ой ли, Лев Яковлевич? Хотя беспокойство испытываю по причине былого чревоугодия вашего. Чего ж не откушаете? Травка, помидорчики. Мяско вот зря, усилит недомогание, симптомы маразматические. Агрессивности придаст.
- Квиты.
- За.
- Мощь "золота" обрастает пришлыми, Вячеслав Михайлович. Суют нос повсюду, неродная. Волюшка голову кружит, коли тылы в дальней-дали. Дезорганизуют аборигенов. Но не только дезорганизация. Подтачивается власть. Пришлых - пруд пруди, вал преступности не управляем, захлестнет. Терпению людскому предел наступит и вакханалия последует. Идея чисток, выдворения могущественной части "туристов" вынашивается. Причине быть веской, кровавой, с последствиями локальной бойни. Пока предположения лишь, факты зыбки.
- Да, но избавившись, возможно ли на базе "золота" и, соответственно, сильной покорной преступности загнать человека в угол? Неестественно в углу, скучно. Не стадо же. Углу пища для ума и сердца необходима. Живая вкусная пища, не пресная.
- Верно, Вячеслав. Есть третья составляющая. Шишки набиваю в потемках, но есть.


И объявилась. Пока же, с улыбкой милой, Катенька.
- Пристегнитесь, пожалуйста, Петр Сергеевич. Идем на посадку. В Мадриде тепло, плюс 19, но небольшой дождь.


ЗИМИН
06:53


Нехотя ночь подбирает подол. Бархат мрачный рассыпанным дрогнул убранством.
Теснимый, величия холода властного лишенный, таял страх злобными острыми иглами звезд.
Бессильной ненавистью сверкнул и исчез в лучах нежных Солнца, чадо покинутое обретающего.
Долина сумрака, изгнанного, надежды таит. Вершины светлы.
Врываясь, сметает, царит долгожданная нега небесная. Дарует тепло лучезарных объятий любви.
И лишь длань тишины, удивленная, эхом возносится. Исступленья заливистым гласом летит нет, не Зло. Просто радость, забвенный душевный порыв!
- А где вы вымазались опять, мсье?!
"Отстань.
О, Жюли. Посвящаю тебе эту мощь громогласную.
Не минуй Обожание, страстный лай альпиниста в покойной тиши.
Уж низвергнута ночь, день неспешно взвивается синью небесною.
Спать грешно, миска ждет. Ну, иди же. Вними и пойми.
Я, быть может, вернусь, но хвостом не маши, не зови, ни к чему слова..."
- Чучело, ты жрать будешь?
"Извини, Жюли. Зовут зачем-то. Дымовой. Сама понимаешь. И надолго, похоже".
Трапезничают "покорители" невысоко. Остро-уткнувшиеся в небо вершины острова требуют серьезной экипировки, но изобилие подвершинок создает впечатление удивительное, если повернуться спиной к трехтысячникам и обозревать океан, простирающийся безгранично вдаль. При достаточно больном воображении присутствует мнимое чувство необитаемости "покоренного", тем более ранним утром. Спят еще обитатели. Но не воображение беспокоит Пал Петровича, а его материальные причиндалы. К тому же мсье устроился с наветренной стороны.
- Иди отсюда! Нельзя! Здесь нельзя есть!.. Да, туда! Там ешь! Кормящая рехнется по твоей милости. Приятного аппетита. И во всем виноват буду опять я.
"В первый раз, как будто"
Тем временем апельсиновая аскорбинка бросилась на свирепствующие сивушные масла, дала передышку бьющемуся в одиночку организму, который, не долго думая, решил заняться обстоятельным восстановлением здоровья, определив Пал Петровича на покой. В свою очередь, обрубок чего-то мясного, разливаясь под шкурой приятным теплом, бесцеремонно и с эффектом "язык на плечо" свалил мсье значительно раньше.
Солнце, хмыкнув при виде традиционной картины, смахнуло притаившиеся в тени надежды, разожгло океан и продолжило неутомимый извечный путь. Оживающие горы вздохнули облегченно в благодарном блеске крошечного бисера рос, и увлеченно принялись обозревать странные видения двух распростертых обитателей здешних мест.
Двуногий плавал в аквариуме, под тяжестью взглядов гупий и золотой пары, негодующих по поводу дополнительного рта на устоявшуюся, строго нормированную порцию корма. Ухватился за непотопляемый туфель супруги, ставший убежищем от полыхающих ненавистью взглядов. Обнаруженная визуально бутылка Rum Arrange на дне, гигантская, переливающаяся боками, породила сложные арифметические подсчеты, результатом которых явились сэкономленные на выпивке, в теперешних микроусловиях, банкноты. Ход разрешения проблем переноса-размещения купюр грубо прерван большим и указательным пальцами супруги, после чего последовали милосердные солнечные лучи, прищепка и скучное прозябание, прекращенное появлением обитателя, шествующего на задних лапах при коробке сигарет "Житан". Лукаво посверкивая очами, четвероногий приближается, кладет коробку на виду у "прищепленного", вскрывает и варварски-демонстративно мнет, рвет, грызет и извергает содержимое, жалостливо осыпающееся табаком и клочьями бумаги. Прищепленный двуногий яростно пищит: "Кормящая!" Тоненько хохочет в улепетывающую спину сразу же оказавшегося в предначертанном Природой положении четвероногого. Искры из-под когтей таят вдали и вновь скорбное одиночество в сонном спокойном мире, который внезапно содрогается голосом из ниоткуда: "Паша. Ушли мы, с Митькой..."


ГЕННАДИЙ ЮРЬЕВИЧ ПОДКОПАЕВ
Вьетнам 23.08.68 09:40

Свежий выпускник-отличник Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища лейтенант Гена Подкопаев познакомился с капитаном Семеном Георгиевичем Ермаковым на борту военно-транспортного самолета АН-12, совершающего почти суточный рейс: аэродром "Чкаловское" Московской области - город Ханой, столица тогдашней Демократической республики Вьетнам.

Семен Георгиевич, уже отмеченный правительственными наградами и благодарностями, уважением коллег, минами "Claymore", белым фосфором, напалмом и слава Богу, "слепыми" в мышечных тканях конечностей, возвращался из отпуска, с приближением окончания которого, мысль о перспективах очередного предстоящего вызывала бесконтрольные увеселительные перегрузки. Предыдущая годичная командировка"отработана" сравнительно гладко, но на крайнем "мероприятии", неразрывно связанным с высвобождением народа-страны из-под империалистического ига, Семен Георгиевич проникся сутью не только сердцем, но и оболочкой бренного тела, что в последствии отозвалось нервным тиком; взглядом, не желающим полегчать и мрачным удивлением по поводу чувственных особенностей организма. В связи с обилием ден.знаков, жена постепенно смирилась с трансформациями Семена Георгиевича. Сейчас же, осевшее на дне взбалтывал лопоухий Гена.

- Слушай, а правда, что янки без апельсинового сока на завтрак воевать отказываются?

- Не знаю.

- А их винтовка лучше, чем АК?

- Нет.

- В джунглях змей много?

- Есть.

- Дожди часто?

- Сезон. Сейчас.

- Ты убивал?

- . . . . . . .

- Трудно?

- Всё, парень, узнаешь. Медали заработаешь. Дома девчонки попадают. Женат?

- Восемь месяцев.

- Значит жена.....упадет. Сколько тебе стукнуло?

- Двадцать один.

- Из училища. Как сюда умудрился?

- Вьетнамский знаю. Учился хорошо.

- Откуда язык?

- Вьетнамский дом напротив. А научила немного дочка одного, посольского. В школе дружили. Потом в училище заточил, вместе с китайским. Язык чудной, но интересный.

- А я никак. Тянькают-мянькают. Хрен разберешь. Офицеры-то, через одного, по-нашему чешут. Не проблема. Однако, странно. Язык. Учился. Ты ж салага еще.

- Аферу пришлось провернуть. Предки в Москве уже пристроили. Отец -- шишка в генштабе. Ну, в отпуск, после училища приехали с женой. Дождался, пока он с матерью на юга не укатил. Пошел пороги обивать, отца приплел. Ему ж звонить побоятся. И вот. Летим.

- Дурак ты, вьюноша. Отец, думаешь, так оставит?

- Не знаю, посмотрим.

- Романтика, она в тепле домашнем.... выглядит красиво. Завоешь. При ближайшем рассмотрении.

- Чем я хуже других? Другие не воют. На Кубе за офицера не считают, если пять лет не навоевал. А нам строевой, что ли, заниматься? В фигуры бумажные пулять?

- Как звать?

- Геннадий.

- Семен. Может и прав ты, Генка. Сам потом разберешься. Но не дело..... друг друга со света сживать. Каким бы этот друг врагом не был.

- А ты чего ж, Семен?

- Не я, так другому ....уродоваться. Ладно. Что-то не туда заехал. Не слушай. Все прекрасно,Гена. Строим светлое будущее. Коммунист или кандидат?

- Коммунист.

- Значит, со знанием дела строить будешь. Чересчур не увлекайся только. Она увлеченных любит. Страх позабывших.

- Кто "она"?

- . . . Фортуна.

- А тебе сколько, Семен?. Глаголешь, что мой батя. И седины полголовы. Вроде, молодой.

- Двадцать восемь. По бумажкам, здешний год за три идет. Считай, тридцать два.

Дверь гермокабины распахнулась с ором бортрадиста.

- Через пятьдесят минут приводнимся, вьетнамцы. Льет, на пропалую. Готовьтесь к встрече с цветами и оркестром.

- "Фантом" тебе в ухо, шутник.

- Увы, по такой погоде, кроме нас, только японские камикадзе летали. Но уже отлетались. Так что пару месяцев с "крыши" особо беспокоить не будут. Радуйтесь.

А в пилотскую кабину, затянутую снижением в сплошное серое месиво туч, навалились сложности, вместе с сумраком, зажегшим зеленоватым светом мириады стрелок и шкал приборных панелей. Началась болтанка. Нижняя кромка облачности в двухстах метрах от торчащей сопками-полугорами земли. Радиомаяки -- неточные помощники, локаторы КДП вязнут в водяных шквалах, почти скрывающих отметку борта на экране локатора за плотной мутью засветки. Ездить по приборам -- куда ни шло. Но садиться.......

Командир борта, военлет первого класса, майор Юрий Афанасьевич Зелинский по собственному мнению, отличающемуся от мнения жены и детей, провел в небе больше времени, нежели на земле, что по-своему отразилось на восприятии Юрием Афанасьевичем воздушной стихии. "Моя вторая Родина!" Но в тайне, про себя, поскольку в обществе развивающегося социализма двух Родин, как и мнений быть "нельзя", исход трагичен.

До высоты три тысячи метров Родная заботливо несла самого Юрия Афанасьевича, экипаж и двух пассажиров, едущих оказывать безвозмездную братскую помощь советом, материально-огнестрельный аспект которого громоздился в ящиках, цинках, чехлах и промасленной бумаге на дюрали палубы грузового отсека трудяги "Антона".

Ниже трех тысяч Родная сменила милость на нечто. Тихое, негрозовое, вымокшее "нечто", окрещенное Юрием Афанасьевичем как Тихий ужас.

Всё реже, с метрами снижения охаживая показания приборов; застывшим взглядом пытаясь пробить беспросветное "молоко", автоматически переговариваясь с бортом и землей, реагируя на поведение "Антоши" занятой посадочной частью мозга, праздная свободная неспеша растолкала червячок беспокойства, сразу же принявшийся за свое -- осыпал каплями пота лоб и увлажнил ладони, от чего эбонит штурвала неприятно заскользил, притупляя "чувство машины".

Грыз бы и дальше представлениями о мгновенно возникающем перед глазами склоне сопки, о глухом ударе невидимого в крыло, подталкивая Юрия Афанасьевича к уходу с посадочной глиссады на второй круг и одновременным громом в бортмеханика при секторах газа, но Родная смилостивилась, показав посадочные огни и полосу. Миг желанный, не для нашего пешеходного понимания. Червяк спрятался в нору, до следующего. А Юрий Афанасьевич чувственно, в одно касание уложил "резину" на заливаемый ливнем бетон. Двигатели натужно взревели реверсом, гася инерцию многотонности. Бег замедлился, стал послушен педалям. Юрий Афанасьевич перекрестился украдкой и тут же строго взглянул на второго пилота, застигнутого в попытке продублировать. Громыхнуло:"Бога нет! Еще раз на работе увижу, забью!!"

Лило, как из ведра? Нет, звучит слабовато. Разом, на голову, всю небесную воду. Хотя раз и подзатянулся.

Нудно отвизжав гидравликой, самолетное чрево распахнуло створки рампы, уложило аппарель, наполнившись гулом лавины из прижавшегося, темно-серого мрака. Дохнуло влажной жарой, смесью горелого керосина со сложными тропическими ароматами. Гена и Семен Георгиевич перед стеной воды.

- Так целыми днями?

- Кульминация периодическая. Сыпет, обычно. Пилот фартовый, кружили бы, пока не утихомирилось. Подвезло.

От приземистого здания на краю летного поля к братской помощи потянулась тройка грузовиков. Крытый брезентом "газик" обогнал, поднимая клубы водяной пыли. Затормозил у рампы. Из открытой водительской двери вылезло длинно-зеленое, раскрывшееся гигантским полевым зонтом. Низкорослый обладатель резво взбежал по аппарели .

- Доблый день, товалиси. Лейтенант Нхон. С плиездом, -- вручил зонт и подхватив чемоданы "земляков", проследовал к транспортному средству.

- Клыша не трогайте головой, пожалуйста. Мокло твою мать потом будет. Мы сейсас вас гостиниса, а селес сас штаб надо. Холосо?

- Хорошо. Поехали, товарищ Нхон.

Хрястнув коробкой передач, "козел" повез через поле к кромке с застывшими в стадии строительства капонирами для ряда серебристых, в пятнах брезента, истребителей- перехватчиков МИГ-19, сиротливо мокнущих неподалеку. Миновал, с воротами, бетон аэродрома и дальше, попрыгивая на знакомой плоскостной конфигурации асфальта городка Gia Lam, а затем между стенами сочно блестящей зелени.

- На четыре часа вперед стрелки двинь.

- Еще дома.

- Предусмотрительный.

"Конфигурация" покинула равнину и завилась по ложбинам сопок, приближая к северной окраине Ханоя. Вскоре едва поспевающие за небесами дворники предались неспешному ритму моросящего отдохновения, приоткрыли вид на округу с уже близкой, заполненной водой ямой во всю ширь дороги и обширно заваленным участком джунглей. Лейтенант Нхон осадил, свернул на вязкую объездную грунтовку, следуя указаниям фанерного щита.

- Недавняя, товарищ Нхон?

- Тли недели назад. Голоду нисево. Мимо, в лес.

- По такой погоде уже летают?

- Они с остловов Тихого океана летят. Осень высоко, но лакета один сбила. Летсиков поймали.

- И чего с ними? -- Гене неймется.

- Обсудим твою заинтересованность на досуге, потерпи.... Товарищ Нхон, как здоровье товарища Хо Ши Мина?

- Нас мудлый луководитель плекласно себя сювствует. Мы, весь налод и воолуженные силы, велим в безоговолосную плавильность лесений мудлого луководителя, в насе плавое коммунистисеское дело, сколую победу над влагами Лодины.

Взгляд в зеркале заднего вида суров и испытующ.

- Советские братья с вами, товарищ Нхон.

Сопки расступились перед речной низиной с приткнувшимся к берегам Song Ca Ханоем, местами выглядывающим остроконечной памятью о французских колонизаторах. Салютующий пост при въезде в город, поворот, узкая улочка с куцыми жилищами. Дождь не справился с грязью, лишь внес дополнительную лепту в плане разжижения. Дети, старики в лохмотьях. Поворот на оживленную широкую улицу, генины долгожданные конусы соломы на головах велосипедистов.

Ожидал большего, но дождь, видимо, разогнал и этих. Опять дети. Стариков сменили военные. Глухой бетонный забор со зданием в глубине, уныло свисающий стяг.

- Штаб.

Пара кварталов и двери трехэтажной, начала века, постройки. Процедура с зонтом. Дождь успокоенно моросил, накапливая мощь очередного потопа. Внутри -- душная свежесть недавнего ремонта, белизна побелки, высокий сводчатый потолок с лепниной. Стол подскочившего дежурного у широкой парадной лестницы. Струна почитания оттараторила с лейтенантом. Ключи, второй этаж, безлюдность, двери одноместок напротив.

- Ловно в 12:10 сду внису, товалиси.

Спина Нхона скрылась.

- Чемодан брось и зайди. Товарищ Сим ждет с нетерпением.

- Ага.

Узкое окно квадрата комнаты. Шкаф-стол-кровать- стул-вентилятор-графин. Динамик на стене. Чемодан с "бух" на пол.

Дверь Семена Георгиевича открыта.

- Заходи. Не закрывай.

Громкость динамика. В коридор льется бравурный марш.

- Без командной голосистости привыкай, вьюноша. Инструктировали перед отъездом?

- Да. Без званий и имен. Письма. Никаких девок. Водку по праздникам. Все понимают. Тайные мраки. На долго здесь застревать?

- Может, на месяц. Может, вечером отправят. Узнаем в штабе. Если отправят, то проще. Если здесь, то меньше спрашивай - больше слушай. С языком не светись, тебе же на пользу. Эта братия злая, как черти. Подставить - первое дело. Ты в курсе их трепотни, выгодно. Я тебя не знаю толком, поэтому в общих чертах. "Стукач", надеюсь, знакомое понятие. Местные гаврики увлекаются поголовно. В крови у них. Валят всё, напропалую, своим особистам. Те ежедневные донесения нашему представляют. С товарищем Юронг в штабе познакомишься. Ясно. Теперь следующее. С девками очень аккуратно, обязательно в "перчатке". Такие "вьетнамские розы" бродят - через неделю "хозяйство" развалится. Воду пить только кипяченую. Руки мыть. Никаких закусонов на улице. Насчет курева, пачку открывать с обратной стороны. "Лимойку" пей - проверено.

- Что это?

- Их водка. Малярии, желтухи, всего прочего хватает. И не только в сезон дождей. Таблетки на обед дают -- чтоб ел. Вроде всё. Картошка, черный хлеб и селедка ждут до дома. Рисом уешься. Вот так, товарищ....Как тебя нарекли?

- Хенх.

- Вот так, командир Хенх. Про "здесь" теперь немного знаешь. "Там" -- сам разберешься. От заразы "там" берегись, конечно. Но особо не пристает. Шкура, наверное, э т у чует и со страху всех микробов в гроб. "Здесь" -- расслабуха. Липнет, по чем зря.

- Какую э т у -то?

- Фортуну, фортуну, командир Хенх. В конце коридора -- умывальник с душем импровизированным. Водопровод погиб лет сто назад. Дверь в номер на замок и топай. Сорок пять минут осталось.

Утрамбовывая полученную информацию, Гена вернулся в номер, прибавил громкости уху в мир, сменившему браваду маршей на упоенные речи "мудлого". Раскрыл окно: прохлады не прибавилось, но морось впустил. Достал из чемодана застенчивую улыбку любимой жены Леночки, вздохнул. Потрогал пух на щеках. Попытки отыскать зеркало увенчались скорбью второго вздоха. Забрав пакет с помывочными принадлежностями и казенное полотенце, выполнил дверной наказ командира Сима и в путь, тлен небесный живительным струям влаги земной предавать. Может, тоже небесной, но хлоркой несло - не опознать.

Семен Георгиевич, в мыльной пене ожидая выход лопоухого из "помойки", скреб щетину перед единственным, на этаже, зеркалом умывальной комнаты. Пена спадала на битую эмаль раковины. Глаза в отражении владельцу не нравились. Мозги, вроде, встали на место, щека не дергалась, но явная чернота с глаз не слезала. Попробовал улыбнуться: чуть осветилось. Скорчил рожу: светлее. "Время всё залечит, Сёма. Не напрягайся, тётя и не полюбит".

- Вьюноша, шахтеры удивляются. Заканчивайте.

- Ща. Хлорка аж глаза жрет.

- Это не хлорка. Цитирую: лучший помощник народа в борьбе за освобождение Лодины. И без комментариев личного состава... Замечание к вам относится.


Лейтенант Нхон пунктуален. Небо продолжало тужиться. По пассажир-причине, элитный пропуск в лобовом стекле на охрану главной военной извилины народно-освободительного мозга должного впечатления не произвел: пригласили на КПП для выяснения личностей. Лейтенант Нхон позвонил, довел до сведения, передал трубку старшему офицеру. Утряслось. Пятьдесят метров пешком по ухоженной аллее с висящей в воздухе моросью. Ступени внушительного подъезда. Честь знамени с замершим воином. Пронзительные щелки глаз дежурного по штабу .

- Представьтесь, - спросил по-вьетнамски. Гена осекся. Перевел лейтенант Нхон. Представились. Дежурный сверился, а Гену покоробило желание заржать:"Строгое в кепке где-то у пупка супится. Детсад". Дежурный разгласил тайну познания военной науки за пределами Отчизны.

- Плоходите.

Приглушенное кипение штабной мысли в стрекоте машинок и шустрых офицерах-порученцах. Дальний конец коридора на третьем этаже. Дверь без таблички. Закрыта. Ряд стульев вдоль стены. Духота.

- Плосу садиться, товалиси. Плосу сдать.

Через минуты. Жесткое непроницаемое лицо "крупного" в сером френче, судя по внешним признакам полковника- генерал-майора, показалось знакомым. Гена встал; отдавая честь, прослеживал Семена Георгиевича.

- Здравия желаю, товарищ Ху Монг.

Гена скопировал под свинцом оценивающего взгляда.

- Заходите, - кивнув Семену Георгиевичу.

Звякнуля связка ключей, приоткрыв серость не зашторенного окна с канцелярским столом, вентилятор, бок сейфа. Дверь затворилась, ожила радиомаршем. Хенх и Нхон скрипнули стульями в диаметрально-противоположной направленности дум ожидания.


- Сидай, Сэм. Как отдохнул?

- Нормально, - "почему угрюмый, Ху?"

- Не слышу.

- Хорошо отдохнул.

- Уже лучше. При штабе не оставлю, не беспокойся. Добрый сегодня... Обучать в Донг Хой. Возвращение тоже не исключается. С выбором за дверью, не тороплю... Дождина одолела, всё плесенью зарастает... Кореш твой. В госпитале скончался. Здесь. Домой не довезли бы. Ты уехал, через десять дней случилось. Такие вот дела, Сэм. Кури.

- У него ж ни родных. Никого... "Цинк" когда?

- Сразу. В начале июля похоронили, выходит... Что там за ушастый?

- ...Что?

- Что за "новый", спрашиваю?

- Рязанку десантную только закончил.

- Они что там, сдурели?

- Канцелярских перепугал. Отец у него в генштабе. Не знает еще. В отпуске. Вернется, отзовет... "Туда" поеду. Чего думать? Прошу направить.

- Как знаешь... Советники прежние. Завтра в шесть ноль-ноль "МИ-4" с грузом на Куа Тунг. "Этот" с тобой до Донг Хоя летит. Здесь не оставлю, проблем без него хватает. Давай к Юронгу. Удачи.

- Хлеб и остальное. В гостинице.

- Спасибо. Подошлю кого-нибудь вечером. Зови.

Семен Георгиевич вышел к горящему взгляду. "Раскосый" безжизненно упирался в стену.

- Иди.

Гена аккуратно вошел, затворил, постарался не греметь строевым шагом. Остановился, вскинув ладонь к виску.

- Командир Хенх для прохождения службы прибыл, - в те же грузно изучающие глаза.

- Направляетесь в распоряжение командира Донгхойского учебного подразделения. Находиться в готовности завтра, в пять ноль-ноль. Лейтенант объяснит где пройти инструктаж. Вопросы?

- Никак нет.

- Идите.

- Есть.

Лейтенант Нхон, во избежание помешающих созерцать стену расспросов, уже указывал на соседнюю дверь.

- Сдите, высовут.

В голове завертелось:"Учебное. Донг Хой какой-то. Хоть не здесь. Где ж я его видел?" Додумать не дали желваки выходящего Семена Георгиевича. Товарищ Юронг ждал Гену.

- Разрешите войти? - Под кивок залысин. - Командир Хенх на инструктаж прибыл.

- Садитесь.

Отпев слово в слово московскую предотправочную под традиционный марш, товарищ сменил тему.

- Идеалы коммунистической партии и данная вами воинская присяга требуют от вас, товарищ Хенх, абсолютно полного самопожертвования. И суть ведь заключается не только в готовности отдать жизнь за наше правое дело. Мы с вами находимся на переднем крае борьбы, в непосредственной близости от хитрого жестокого коварного врага, способного на любые, самые изуверские подлости и ухищрения. Вооруженного, к тому же, мощнейшим средством влияния на умы и сердца. И я бы даже сказал не средством, а грозным смертоносным оружием, имя которому - пропаганда. Вы молоды, но вижу чистоту веры в наши идеалы, коммунистическую твердость в ваших глазах. Многолетний опыт дает мне право утверждать это. Только такой, как вы, с преданностью в глазах, в сердце, способен противостоять натиску огня, всей мощи империалистического зла. Таких, как вы, единицы. Убежден. Но вместе с вами, плечом к плечу будут сражаться не только вьетнамские братья. Вокруг вас, товарищ Хенх, будут и наши люди, честные коммунисты. Пропаганда может оказать свое сильное воздействие на них. Пресечь замеченные элементы влияния - наша с вами основная задача. Проявления могут быть не явными: случайно оброненная хулительная фраза, усмешка. Пьянство и женщины, как первейшие симптомы. Прослушивание радиоголосов, порножурналы и снимки, не наши песни и многое другое. Будьте бдительны... И аккуратно внимательны. Ваш долг, как настоящего коммуниста, преданного идеалам - поставить в известность о замеченных фактах воздействия. Куда вас направляют, товарищ Хенх?

- В распоряжение командира Донгхойского учебного подразделения.

- Вот. Очень хорошо. Там вы встретитесь с честным преданным коммунистом товарищем Лао Онгом. Доверьтесь ему. И вместе приближайте победу наших светлых идеалов. Я, все честные коммунисты верят в вас. Попрошу вписать свое имя и проставить дату, подпись на этом бланке. Чистая формальность, товарищ Хенх. Но рассматривайте это, как приказ вашего сердца. Не думаю, что я ошибся в вас, как в настоящем коммунисте.

Гену "опрессовывали" впервые. Содержание "чистой формальности" ему не понравилось. Вообще, всё не понравилось. Мозги искали выход не долго. Практиковал уже, но по другому поводу. Отчество из головы выпало. "Дядя Витя" - сойдет. Зашептал в сразу приблизившееся ухо.

- Товарищ Юронг, разрешите сообщить вам об одном тайном сговоре прямо сейчас? - "А глаза-то... Аж загорелись".

- Разрешаю, товарищ Хенх.

- Только я во вьетнамском исполнении кое-что назову.

- Внимательно слушаю.

- Я когда дома бываю, мы с папой на охоту ездим. С нами много разного народа охотится, но один человек - всегда. Он фронтовой друг моего папы. После охоты - баня. Плохо, конечно - мы водку пьем. Но без пропаганды. Вечером большие черные машины приезжают и домой. Меня папа еще очень давно просил, чтобы я рассказывал обо всем только ему и его другу дяде Вите. Больше никому. Можно, я им про вас расскажу? Какой вы настоящий честный коммунист. Я тоже в ваших глазах вижу. Фамилия моего папы - Подкопаевонг. А дядя Витя без очков и в Политбюронге. Вы их знаете, наверное. Рассказать?

- ...............

- А почему у вас уши такие большие? ... Разрешите идти?! Есть!!


На выход. Обогнули здание. Встретила тыльная хозсвалка штабной территории с промежуточным КПП в вездесущем бетоне забора, за которым - зелень крыши, увитая паутиной антенн. Небо мрачнело, раздумывая.

- Поплосу быстлее, товалиси. Столовая будет заклыта в 13:30.

Гена продолжал странствия по закоулкам памяти уже в трусце. Где-то в темном углу сидел товарищ Ху Монг, но вида не подавал.

КПП отнесся гуманно. Лейтенант Нхон вырвался вперед, спасать от старвации себя и вверенный заботам личный состав, заодно прикрикнув на вольно расположившийся под моросью "расчехленный " расчет зачехленной полуавтоматической зенитной пушки. Последовала вялая послеобеденная реакция.

Извечный поднос-конвейер в полупустом душном зале. Родных лиц Гена не увидел. Обилие риса и подливистые острые куски мяса, приправленные голодухой, стремглав промчались наторенным путем. Глотая воду, Гена не решился поведать молчаливой угрюмости Семена Георгиевича про одну из главных причин, не по, а ради которой пошел по жизни в сапогах. Ни к чему усугублять и без того плачевное морально-психологическое состояние офицера упоминанием о желанном компоте.

- Буду у масины ловно селес 10 минут, товалиси.

Иная, включенная в лейтенанте, скорость умчала в одному его Богу известную даль. Семен Георгиевич и Гена дохлебали водицу, пошли неторопливо мокнуть.

- Дай закурить, Сим. Забыл в гостинице.

Семен Георгиевич протянул пачку.

- Чего закис-то? Слеза наворачивается, глядючи.

- Заткнись, лопоухий.

Гена мягко принял обиду на грудь. Что-то в глазах Семена Георгиевича остановило короткий и резкий, валящий наработано и безотказно. Пошли дальше. Также молча и неспеша, наслаждаясь изделиями табачной фабрики "Ява". Зенитный расчет густо смазывал механизмы уже расчехленного орудия производства, во избежание "кого ни поподя"-замечаний. Промежуточный КПП снова дохнул беззаботностью. В ряду созданий многодетной горьковской автомамы, лишь отсутствие водителя указывало на принадлежность "близнеца" лейтенанту Нхону, который пока не объявился из загадочной дали. Полезли внутрь от неугомонного неба, решившегося, наконец, на отчаянную попытку свалиться.

- Обидеть человека очень просто. Тем более, незнакомого. Ткнуть ему в сердце, чтобы тоже загрустил. И самому веселей.

- Ладно. Не дуйся. Я не прав. Извиняться не буду, обойдешься. Чего так быстро от Юлилы выскочил? Не в его привычках.

- А зачем сидеть? Подписался на "стук" и свободен. Вы поаккуратнее теперь со мной, товарищ Сим. Донесу до уха товарища... Как вы сказали? Юлилы? Так и запомним. Запишем потом, чтобы не забыть. Я вас всех тут на мель посажу. Вечером еще и первый симптом выявлю. Прихватил определитель из дома, в двух белоголовых экземплярах. Или вы в отъезде уже будете?

- Трепло ты, Генка. А если я "стучу"?

- Не. У меня на это дело свои установки, по обнаружению. Стучит не человек. Не мужик и не баба, что-то другое. Дерьмо.

- Прижмут. Лакомый кусок изо рта вырвут. И перед мордой. Подписывай или не получишь.

- На лакомые куски только дерьмо и зарится. Знаю, что скажешь. "Под батиным крылом проще". Может и прав.

- Они хитрые, Гена. Детьми не побрезгают. Как тогда?

- Сломаюсь, конечно. Но как потом к себе относится, к сломанному? Не человек. Пуля в висок.

- Простое решение. Слишком. Завтра по дороге договорим. Лететь снова вместе. Тебя в Донг Хое "ссажу" и дальше. Вон, летюха наш шагает.

- О! Вечером все твои симптомы "прицеплю".

- Балабол.

Лейтенант Нхон гордо шествовал по дну затопляемого пространства. Зонт на территории штаба - неблагонадежность буржуазно-извращенного. Плащ-накидка? Не в поле, что в прочем не возбранялось для лиц очень старшего командного вьетсостава.

- Сыло, как в ....сопе. Сейсас в гстинису. Спите, пожалуйста. Усин пливесу в 19:00. Холосо?

- Хорошо, товарищ Нхон. Поехали.

Товарищ Нхон с болью посмотрел в виноватые глаза Гены, переместившегося на середину заднего сиденья. Еще раз на звонкую капель с брезента крыши, уже образовавшую лужу и тронулся (слегка), а потом поехал в направлении гостиницы. Месть не заставила себя долго ждать. На отрезке машина-подъезд, зонт неожиданно лишил Гену своего покровительства. Утопило.

- Виноват, товалис Хенх.

- Ничего, ничего, не сахарный.

- Так тосно, сахал находится у десулного. Спокойной носи, товалиси.

На часах 14:05, ухо вещало, в животе попискивало тропическое блюдо, требуя воды. "По маленькой" и спать.

- Стакан захвати.

- Нету.

- В шкафу. Внизу поищи. Свое "добро" оставь, моим обойдемся.

Семен Георгиевич извлек из чемодана "продукт", обрубок копченой колбасы, бутылку "Боржоми", расположив на традиционной советской скатерти "Правда".

- Нашел. Вроде, чистый.

Семен Георгиевич вскрыл "продукт", плеснул в стаканы и, проворачивая, слил со взаимным омовением краев на доски пола.

- Это только "вроде". Я не брезгливый. По молодости хватил нечто. Непереводимое. Наши не знали чем лечить. У гавриков, зато, опыт имелся. Как видишь, существую, но желания повторять не испытываю... Будем.

Втекла и тепла к окружающей духоте добавила, напомнив о горизонтали.

- В пятнадцать. По нулям. "Воздух" заревет. Не дергайся. Не для нас. Плиятных сновидений.

"Без задних ног" и поэтому Гена не слышал ни сотрясающий окна вой учебной воздушной тревоги, ни настойчивый стук в дверь, прибывшего в 19:00, с судками, лейтенанта Нхона, ни двадцатичасового, громогласно недоумевающего товарища Фонга, посланного за "водка, селедка, хлеб": "Сэм, этот новый что, родственник Юлонги?" - "Не знаю" - "Вот, просил ему передать".

Глаза открылись в двадцать втором часу. Шум дождя перекликался с вкрадчивой, задушевной монолог-беседой на тему: "Спите спокойно, храбрые малыши", - в интерпретации проснувшегося, который потянулся, грубо скрежетнул панцирем сетки, перепугав темень, и собрался было уже отмывать липкий пот.

Открытая дверь в номере Семена Георгиевича свистела вентилятором. С потолка на читаемую газету сыпалась тусклятина голой лампочки. Окно за занавесом непонятного черного.

- Маскировку повесь. И сюрприз ждет. Иди, иди, вешай. Рулон там же, где стакан был.

Гена достал из шкафа плотную свернутую бумагу. Испачкав руки в краске-саже, развернул и, взобравшись на широкий подоконник, прицепил на гвозди.

- Какой сюрприз?

- От Юлонги. Вроде, не бомба, не тикает. Для шифровки великовато.

Семен Георгиевич показывал на сверток с нескрываемым удивлением, чуть оживившим лицо.

- Помоюсь сначала. Волю закалять надо. Владимир Ильич всегда на самом интересном месте Надежды Константиновны тормозил. Беру пример.

- И побыстрее. Самому интересно.

- Момент.


Уже отхлорированный, но довольный и причесанный Гена приступил к изучению сюрприза. Очертания содержимого надежно скрывала многослойность упаковочной бумаги. Встряхнул.

- Булькает.

- Может, перепутал. В заботах. "Штабным" анализы раз в неделю положены.

Бечевка, опять же многорядная - под нож. Гора разворачиваемой бумаги росла. Наконец показалась красная обложка. "Материалы 22-го съезда КПСС".

- Вчерашним днем живет товарищ. Подозрительно. Как вы считаете, товарищ Сим? - "Сёма, чего с тобой? Не грусти".

- За.

Еще пара слоев. Карманное пособие "Jungle operation. Field manual for Marine Corps" (Ведение боевых действий в джунглях. Руководство для морской пехоты.)

- Издание старое. Дарю, Сим.

- Спасибо, сыт. Про их "лес". Не про наш.

- Не понял.

- И не зачем. Верти.

Гора частично сместилась со стола на пол, в конце концов оказалась на последнем. Блок короткого армейского "Camel" и симптоматический "Jonny Walker".

- Спалился дядя.

- Из сердца вырвал. Чем ты его приложил, вьюноша?

- Ушами. Может, еще денег попросить? Даст, как думаешь?

- Нет. Денег не даст. Он на них еду вьетнамским детям покупает. И у инструктируемых просит. Чтобы еще больше купить. Не просил у тебя?

- Не успел, торопился.

- Ну, тогда ладно. А то треснул бы, "дети".

- Куда бумагу, Сим?

- Зови Сэмом. Допустимо. Бумагу сложи. И в стакан-хранитель. Пора к трапезе. Бурчит уже.

- Без меня б начал.

- Скучно одному. Рисом давиться.

Гена увяз во внушительном объеме упаковки. Расправился, сунул в шкаф. Нагрузился "продуктом" с недобитым в поднебесье консервно-копченым арсеналом, выдвинулся к полю брани в номере Семена Георгиевича, выполнять, с нарушением, приказание супруги Леночки: "Чтобы все съел! И не пей много! Ты такой дурында, когда пьяный. Ужас, Кролик! Ужас!"

- У меня хлеба нет.

- Рис - вместо. Привыкай. Свой мужикам отдал. Пусть потешатся.

- Много здесь народу?

- Много.

- Только двоих и видел.

- При штабе все. И живут там. Радисты, шифровальщики - в земле. Советники, обеспечение - наверху, когда спокойно. За забор особенно не вылезешь.

- А госпиталь, летчики, ну еще там?

- Почти все по местам сидят. Не наша война, Хена. Неродная... Лопай. И вздрогнем.

- Ага. Куда эту "беду" девать? Виски не люблю - самогон.

- Летюхе отдай, убил с крышей бедолагу. Сигареты возьми.

- Поделим.

- Не откажусь. Ну. Будь.

Упала. Продолжали есть и пить.

- Сэм. Я не в обиду. Почему ты не чокаешься?

- Уже.

- Не, в самом деле, почему?

- Не нравится. У каждого свои закидоны. Ты - слухи распускаешь. Я - не чокаюсь.

- Какие слухи-то?

- Месяца на два разговоров. О презенте. Гарантирую. Для широких штабных масс, у "берущего" обнаружилось лицо "дающего". При всеобщем восторге. Если, конечно, посыльный не у ногтя. Или "этот" пулю про родственника пустил. Ладно. Будь.

- Будем.

Упала с постепенно исчезающей духотой. Продолжали есть и пить.

- Угощайтесь щедротами дядюшки, товарищ Сэм.

Задымили "пропагандой". Наелись, но не.

- Сэм, а ты откуда выпускался?

- Параллельно профилю твоего щедрого дядюшки. Но в иной сфере применения. И замнем. Неохота вещать по этой теме.

- Неохота - так неохота.

- Заповеди про "лес" в училище изучал? Или батя раздобыл?

- Батя. Достал его с Вьетнамом. Всю макулатуру, какую только можно, собрал. Как началось, так и "приболел".

- Зачем тебе "это"? Про Кубу я уже слышал.

- Не то, что интересно. Просто, понять хочу. Батя фронтовик: Халхин Гол, Финская, Отечественная, потом Корея. С друзьями соберутся, обо всем переговорят. О войне тоже. Но ни разу... Как это? Ну... Знаешь, как на "полевых". Тяжело, но лихо всё, красиво. Прыгнули, сбегали, захватили-раздобыли, уничтожили-доставили, сине-зеленые и привет. Живы-здоровы. Треснешься, порежешься, сломаешь - это не "то" всё. А батя с друзьями никогда про "не живы - не здоровы" не говорят. Хочу узнать, почему? Читаешь, смотришь - уже после написано и снято, не в "этом" во всём. Да и выходит, что снимают-пишут, значит говорят. А батя - никогда. Не пойму... Чего, по третьей, Сём?

- Во, видишь. Ты помнишь, которая. А у меня вечно из головы валится. Со счета сбиваюсь, потому и не чокаюсь.

- Интересная у вас логика, товарищ Сэм.

Семен Георгиевич не ответил, молча выпил.

Упала в исчезнувшей духоте, расслабила.

- Сём, а дядя этот надоел уж, небось, всем? Неужто трудно избавиться?

- Зачем? К этому привыкли. Новое - с новыми премудростями. Может, похлестче. Незачем.

- Он мне Донгхойского честного парня рекомендовал. Как его?... Лайпонг... Ламог.

- Лао Онг.

- Он-г, точно.

- Подмастерье Юлилино. Про тебя "радио" уже ушло, не переживай. Извещен, к встрече готовится. С бы-резентом. Давай, по какой там и замрем. Нагружаюсь уже. В дурь попрет. Ни к чему. И тебе хватит.

- Начали только.

- В Донг Хое продолжишь. Там народа хватает. Без Лао, имею ввиду. Оставь ребятам... А насчет понимания твоего. Беспокоящего. Выбрось из головы. Любит Она. Увлеченных. Не возьмет - искалечит. Выбрось.

- Фортуна?

- Будь.

Упала.

- В "помойку" и спать.

Сон прибил Гену в момент контакта с подушкой. Унес. Безмятежный, глубокий, лишенный видений. Но в отрешенности возникло ощущение взгляда.

Он открыл глаза. Шум дождя исчез. Тишина, унизанная густым колючим мерцанием звезд на черной монотонности ночи в проеме окна. Невидимая луна, призрачным светом сквозь бестелесные, зыбкие, ниспадающие складки мантии. Согбенная безмолвная покорность. Дуновение прохлады. Невнятно зовущая, утомленная ожиданием мольба. "Может, из девиц госпитальных кто?"

Ошалело подбросило. Третий час ночи. За окном, за маскировкой, струится грохот под аккомпанемент скрипучего вентилятора с гонимым удушьем.

- Не допили, блин!

‹ ПЛТ 2-1ВверхПЛТ 2-3 ›